MeWallOfFaces

Приветствие

Дорогой посетитель  - приветствую Вас! Буду рад, если что-нибудь из рассыпанного здесь покажется интересным. Комментируйте, оспаривайте, спрашивайте. Из-за потока спама анонимные комменты пришлось отключить, к сожалению. Мои статьи и выступления разных лет собраны вот где:
Лекции по истории и философии, на русском, аудио и слайды;
philosopher lighting

Самая Главная Реформа



В конце ушедшего года журнал "Другой Взгляд", издаваемый Никитой Владимировичем Пасечником и Андреем Борисовичем Зубовым, поместил мои размышления о том, какая государственная реформа должна бы рассматриваться в первую очередь в послепутинской России. Великолепные иллюстрации были подобраны Никитой Владимировичем, за что ему особая благодарность.  Ниже прилагается сугубо текстовая версия.

****

Если бы реальная этическая проблема была в выборе между чистым добром и чистым злом, её бы и не было, такой проблемы: чистое беспримесное зло, если и существует, то должно быть предельно отвратительно, тут и выбирать было бы нечего. Реальная этическая проблема — всегда в выборе между сочетаниями, переплетениями добра и зла. Иными словами, она всегда есть проблема жертвы, более или менее трудной, иногда и трагической, жертвы каким-то одним добром ради другого, более высокого. Этика вся состоит в уяснении подлинных иерархий доброго или благого. Если бы эти иерархии были удовлетворительно даны природой, то этика могла бы оставаться лишь родом естествознания, она не имела бы напряженного экзистенциального значения.

Один из вечных конфликтов подобного рода — между стремлением жить, и жить хорошо, стремлением к комфорту себе, семье и друзьям, с одной стороны, и требованиями справедливости, с другой. Прекрасно заботиться о семье и помогать друзьям, слов нет. Однако, в том обществе, где справедливость типично приносится в жертву этим замечательным ценностям семьи,  могут царить лишь война кланов и жестокая тирания.

По природе, люди расположены прежде всего следовать именно заботе о себе и конкретно своей семье, а не приносить их в жертву справедливости ради дальнего и абстрактного. Будь это не так, еще раз подчеркну, не было бы никакой проблемы человеческого зла, кругом процветало бы сплошное добро. Но на каком же основании я пойду на жертвы ради абстрактной справедливости, если мое природное естество склоняет меня к противоположному? Ну, если такое основание и есть, оно может быть лишь сверх-природным, сверх-естественным. Если в споре с моим природным, телесным и психическим, началами, это сверх-природное, или духовное, начало победит, то на моем индивидуальном участке фронта будет сделан шаг в сторону общественного блага. Шаг этот сам по себе еще ничего не изменит, общество не поменяет, а мне принесет серьезные потери — потерю работы, бизнеса, а то и чего похуже. Ну да, пусть совесть мне подсказывает, что на такие жертвы надо идти. Но почему я должен следовать ее голосу, требующему столь многого? Что это за голос такой, почему я должен платить ему так дорого? Ведь себя я люблю, своей семьей дорожу, а кто мне эти чужие люди? С чего же я должен жертвовать ради них столь серьезно?

До сих пор у человечества не было никаких ответов на этот вопрос, кроме одного-единственного: голос совести есть голос Бога, нашего Небесного Отца и Высшего Судии. Было бы нелепо утверждать, конечно, что подобная вера гарантировала общественное благополучие. Нет, охлаждаясь, она вырождалась в ханжество. При абсолютизации конкретных религиозных форм она вела к клерикальным тираниям и религиозным войнам. Все так, но могу лишь повторить, что без этой веры нет никаких оснований для серьезных жертв ради справедливости, никаких, кроме врожденного благородства сердца, что есть редкое исключение. Без этой веры общество обречено на гоббсовскую комбинацию войны всех против всех, войны кланов и жестокой тирании. Думаю, что современное российское общество находится именно в таком состоянии, несмотря на то, что одних православных, по опросам, более 70%. Одно дело — отмечать православные праздники, крестить детей и отпевать умерших, любить церковное убранство и пение, льстить самолюбие имперским православием, и совсем иное дело — со всей серьезностью принимать в своем сердце совесть как голос Всевышнего Отца и Судии.

Меня могут спросить — да неужели в Европе и Америке народы прямо с такой серьезностью в Бога верят? Я не знаю, как можно было бы замерять нравственную серьезность веры, поэтому могу лишь сослаться на интуицию, что в Штатах этой серьезности много больше, чем в России, да и в Европе больше. Такие горы лжи, что городит нынешний российский режим ради обольщения народа, на Западе немыслимы и близко. Наследственность на Западе много лучше. Серьезность веры их предков воплощена в добрые нравы, глубину культуры и умные институты, много содействующие общественному благополучию. Было бы наивным, однако, полагать, что и Западу его достигнутое благополучие гарантировано. Если имеющаяся тенденция религиозного ослабления будет продолжаться и далее, Запад, скорее всего, будут ждать новые катастрофы: дерево с умирающим корнем падает. В России же после десятилетий одной из самых страшных в истории тираний, и с нравами, и с культурой, и с институтами дела обстоят много хуже. Россия даже и распрощаться с этим кошмарным прошлым пока не может. Оно и понятно: чтобы распрощаться, надо хотя бы честно его признать, а это страшно и, при отсутствии серьезной веры, унизительно. То, что Запад привычно наследует, для России может быть лишь мечтой, и не слишком близкой.

Надо полагать, что когда Путин так или иначе уйдет, маятник российской жизни качнется поначалу в сторону правды и свободы. Одновременно, по законам гоббсовского болота, ослабление тирании усилит войну кланов и всех против всех, работая на запрос новой твердой руки. Странно было бы думать, что эта болтанка между тиранией и войной всех против всех устранилась бы распадом России на регионы или ее федерализацией, как многие думают: ее корни не имеют никакого отношения к размеру государства; в отделившейся Сибири у тех же самых русских людей все пошло бы по тому же сценарию.

Сказанное выше делает акцент на тех институциональных реформах в послепутинской России, которые имеют наиболее прямое отношение к нравственной серьезности веры. Общественным институтом, ближе всего связанным с верой, является, разумеется, церковь, нравится это кому-то или нет. Организационная структура РПЦ и ее реально государственный статус по сути дела мало отличается от византийской церковно-государственной «симфонии», триады тирании, клерикализма и коррупции. Такое слияние государства и церкви весьма дурно для обеих сторон. Чем оно дурно для государства, часто говорится, можно не повторять. Для церкви же оно дурно тем, что развращает ее, притягивая в клир карьеристов, лицемеров, вороватой, раболепной и охочей до тиранства публики, худших людей общества. Прикормленная тиранией развращенная церковь не может выполнять учительную, нравственно возвышающую роль, но может лишь отталкивать от религии, усиливая в обществе губительный цинизм и нигилизм.  Поэтому важнейшей реформой в послепутинской России представляется церковная, в центре которой должно быть реальное отделение церкви от государства. Это трудная задача. Она не обещает легкого решения и скорых плодов, но в деле нравственного оздоровления общества скороспелыми могут быть лишь горькие плоды самообмана.

Отсюда

Заставка: Раненый Ангел. Hugo Simberg

чаша причастия

В чем замысел о человеке?

Думаю, он состоит в реализации максимума духа, в наивысшем развитии талантов, притом при значительной роли самого человека как субъекта этого роста, творца самого себя. В значительной степени, человек сам должен вытаскивать себя на более высокий уровень. Библия говорит об этом уже в самом начале, в откровении о сотворении человека по образу и подобию его Создателя. Такой образ и подобие может пониматься лишь как реализация бесконечных потенций роста. В Евангелиях об этом напрямую говорят притча о талантах и заповедь совершенства, «Будьте же совершенны, как совершен Отец ваш Небесный». Грех есть все, что препятствует развитию талантов. Поэтому гордость как самодовольство есть тяжкий грех, а чувство высокого достоинства человека есть вернейшая и важнейшая интуиция. Те народы, что блокируют творческий рост своих сынов и дочерей гордостью достигнутым, даже и при величии достигнутого, обречены на бесславный уход с исторической сцены. Боль и страдание человечеству даны как необходимые средства от спячки, как знаки беды, как великие побуждения к преодолению и росту. Отсюда следует, что человечество не погибнет, покуда будет давать надежду своему Создателю на свой дальнейший, еще не виданный Им рост, на надежду удивить Его чем-то замечательным хотя бы еще раз. Человек есть тот, кто может удивить Бога. Именно в этом великий смысл и позитивное значение свободы воли. Подлинность свободы воли серьезно ограничивает божественное всеведение и всемогущество, как и явственность Его присутствия в мире. Бог таинственно приоткрывается людям через созерцание бесконечных этажей красот и премудростей природы, через осознание Его необходимости как условия истины долга, через мистический опыт, через переживание чудесных благих совпадений и вообще чудес, через красоту храмов и величие богослужений, через мудрость священных текстов и их интерпретаций, через появление в мире людей невероятной силы и красоты духа, прекраснейшим из которых был основатель Европейской Цивилизации, Спаситель и Господь наш Иисус Христос.

С Рождеством Христовым, дорогие друзья!

philosopher lighting

Глобальное Познание в Средние Века


Продолжаем разговор о глобальном познании, то есть таком, что захватывает всё что есть, по умолчанию не ограничено ничем, захватывает вселенную, мультиверс, не исключая и трансцендентных миров, не исключая духов, богов, Бога. Слова «по умолчанию» указывают на то, что границы глобального познания не предзаданы, но могут быть обнаружены самим познанием, как некая вечная тайна, но не абсурд. Если в основании разума обнаруживается Тайна Сверхразума, то это возвышает разум. Допущение же абсурда как более высокого начала, чем разум, было бы самоубийством разума, оно несовместимо с верой в его глобальные возможности и ценность глобального познания. В предыдущих беседах мы установили, что вера в возможность и ценность глобального познания требует определенной онтологии, априорных аксиом картины мира, как условий разумности этой веры в разум. Вера в разум не может покоиться на абсурдном, ниоткуда не взявшемся основании, она должна быть согласована с онтологической аксиоматикой. Эту аксиоматику мы назвали Рационалистическим Треугольником, тремя вершинами которого являются умопостигаемая природа или космос, постигающий ее в космических масштабах человек, и та сила, что это замечательное соответствие природной и человеческой рациональности обеспечила, Бог. Мы видели также, что уже античная философия установила необходимость выделить на этом верхнем божественном уровне две составляющих, вечное, или Бога в Себе, и темпоральное, созидающее мир. У Платона эти божественные начала обозначены как Благо, Единое Всеблагое, и Демиург. Основатель неоплатонизма Плотин (204-270гг) предложил ответ на вопрос о сопряжении вечности и времени в виде последовательности эманаций с падением степени совершенства: Единое-Ум-Душа-Природа-Материя. Роль Демиурга у Плотина передана Душе.

В качестве предтечи христианского синтеза следует упомянуть александрийского иудея Филона (ум. 50г. РХ), предложившего синтез платонизма и Танаха, иудейского Писания, позже ставшего Ветхим Заветом христианской Библии. Филон учил об атемпоральном трансцендентном Боге и его предвечном Сыне, Логосе, Разуме, творце мира и посреднике между миром и Богом. В компактно-афористичной форме филоновский платонизм представлен в зачине Евангелия от Иоанна:

Collapse )

philosopher lighting

Аристотель: космическое значение индивидуального



Аристотель (384–322гг), сын врача из Стагиры, города на северо-востоке Греции, поступил в платонову Академию в возрасте 18 лет и пребывал там до смерти ее создателя, до 347г. После этого он жил несколько лет в Ионии, потом, по приглашению Македонского царя Филиппа уехал учить Александра, а в 335г. вернулся в Афины и основал там свою школу Ликей. В 323г. вынужден был уехать из Афин под угрозой обвинения в безбожии и давлении антимакедонских настроений; умер через год в своем имении на о. Эвбея.

Возможно, Аристотель является самым разносторонним мыслителем и исследователем, каких только знало человечество. До нас дошел обширнейший по темам корпус его книг, 31 книга, которые все или частично могут быть конспектами его лекций, приготовленными им самим или его слушателями.

В этой серии бесед нас интересует весьма специальный вопрос: вклад Аристотеля в рационализм, в ту картину мира, которую мы обозначили как рационалистический треугольник, что требуется разумностью космической веры в разум, в неограниченные возможности человека в познании мироздания. Для того, чтобы эта вера сама была разумной, требуется принять, во-первых, принципиально умопостигаемый космос, во-вторых, способного к такому постижению человека, и в-третьих, того, кто обеспечил эту неслабую возможность и задал ее высокую ценность—Бога как Сверхразумного Создателя и как Небесного Отца. Вот эту рационалистическую схему, Бог-Космос-Человек, взятую в аспекте возможности и ценности познания, мы и назвали рационалистическим треугольником (РТ).

Итак, во-первых, Аристотель полностью согласился со своими великими предшественниками относительно первопричины мира, архе: таковой может быть лишь парменидово единство Бытия и Умозрения, Ум, мыслящий себя со всеми совершенными формами или эйдосами, погруженный в созерцание предельного совершенства, то есть Себя в Своей полноте. На то же Единое указывал и Платон как на Благо. С таким ответом вообще никто не спорил из тех серьезных мыслителей, кто доходил до вопроса о первопричине, доходил и не отшатывался от него. Судя по всему, это и есть единственно разумный ответ. Далее, природные объекты есть единства активных форм и предвечной пассивной, принимающей их материи, как бы материнской половины архе, по Аристотелю, как и по Платону. В отличие от Платона, однако, Аристотель настаивал, что каждое живое существо имеет свою индивидуальную форму. Если Платон говорил, скажем, о форме кошачести самой по себе, то Аристотель настаивал, что каждый кот имеет свою особую форму, которая и есть его живая индивидуальная душа. Форма, действующая через материю, через это «почти ничто», парадоксальным образом оказывается у Аристотеля много богаче и интереснее формы самой по себе. Аристотель возвысил ценность индивидуального против универсального, усилил значение эмпирических наук и искусств, как и смысла отдельной человеческой жизни. В своей борьбе с чрезмерной властью универсалий у Платона Аристотель зашел так далеко, что отрицал независимое существование математических форм. Полемизируя с платониками и пифагорейцами, Аристотель заключал, в самом конце своей книги «Метафизика», что «математические предметы, вопреки утверждениям некоторых, нельзя отделять от чувственно воспринимаемых вещей, и они не начала этих вещей». По этой причине, математика, эта чистая музыка универсалий, и не развивалась среди аристотелианцев; ее родным домом был и остается поныне платонизм.

Но каким же образом, по Аристотелю, реализована связь архе, первопричины, недвижимого самосозерцающего Ума, с физическим миром, в котором все течет и все меняется? Каким образом недвижимый Ум может задавать эти изменения, это становление или движение, сам оставаясь недвижим? Ответ Аристотеля лаконичен и неожидан: Бог, недвижимый движитель, вызывает движение в той мере, в какой он есть предмет любви. Мир движим любовью к Богу. Хорошо, но тогда неизбежен и следующий вопрос: кто же тогда тот, кто любит Бога-Архе в масштабе всего космоса? Чьей любовью к Архе космос как целое самосогласован, упорядочен, не распадается, не переходит в хаос? Ведь здесь требуется Демиург, но о Демиурге или подобной ему инстанции Аристотель молчит. Сотворение вселенной он отвергает как абсурдную идею; пусть так, но ведь вместе с этим и вопрос о вселенском субъекте движущей и упорядочивающей всё любви к Богу повисает без ответа.  Даже и для вечной вселенной, где всё вечно ходит по одним и тем же кругам, есть вопрос о причине всей этой специальной конструкции, резоне ее существования: почему она вообще есть, и почему она такая, а не иная. Патон отвечал на этот вопрос указанием на свободный акт творчества Демиурга, но что же мог ответить Аристотель? Одно из двух: или картина мира Аристотеля содержала гигантскую дыру, пробел, которого не было у его учителя, или у него был ответ, на который по не слишком ясной причине он дал лишь намек. Думаю, верно последнее.

В книге Аристотеля «О Душе» есть сверхзнаменитая маленькая главка, III.5, которой посвящено много более комментариев, чем любому другому месту в наследии философа. В контексте разговора о человеке, в этой главке он вводит некую сущность, которой нет более нигде в его текстах: nous poietikos, творческий ум, который бессмертен и свободен от обычного чувственного, обслуживающего жизнь, эмпирического ума человека. Понимая теснейшую связь души и тела, Аристотель уверенно утверждал, что душа неотрывна от тела, что она, с обслуживающим ее житейским умом, не может без тела и быть: смерть есть полный конец души. И вот после всех таких твердых заверений, Аристотель с той же уверенностью говорит о бессмертии и божественной чистоте творческого ума, который проявляется иногда в человеке, но не как материально-связанная сущность, а как великий дух, которому открываются сверхчувственные истины. Само название этого духа, nous poietikos, «творческий ум», как и его откровенно божественные атрибуты, позволяют допустить, что он много больше, чем лишь творческий дух индивидуума, что именно он, может быть, и есть та великая сила, что движет и преобразует Космос, влекомая любовью к Богу-Архе, та любовь, что «движет Солнце и светила», по слову Данте. Мы можем предположить, что дух, задающий порядок вселенной, и дух, открывающий истину, Аристотель видел как одну и ту же божественную сущность, nous poietikos, различную в космическом Боге и человеке только по мощности, но не по качеству.

Как и у Платона, у Аристотеля познание движимо стремлением к красоте, восхищением и удивлением прекрасными формами бытия. Высший смысл жизни, максимально приближающий человека к Богу—открытие красоты, которой перенаполнен мир, вечно порождаемый любовью к Богу. Аристотель был исключительно цельной личностью; его учение о смысле жизни и о счастье, кажется, настолько близко соответствовало его собственной жизни, насколько это вообще для человека возможно. Беседу об этом удивительнейшем человеке будет уместно и завершить замечательной формулой его кредо, которое может служить и определением рационализма, веры в разум:

Нет, не нужно следовать увещеваниям "человеку разуметь человеческое" и "смертному—смертное"; напротив, насколько возможно, надо возвышаться до бессмертия (бессмертствовать, αθανατίζειν) и все делать для высшей в себе жизни: право, если по времени она и мала, то по силе и ценности она далеко превосходит все. (Никомахова этика)

Да, вселенная Аристотеля стационарна, в ней нет ни Большого Взрыва, ни появления жизни, ни эволюции. Однако, она допускает модификации. Понятый эволюционно, сразу космически и личностно, «творческий ум» Аристотеля получил развитие в идеях «Творческой Эволюции» крупнейшего философа прошлого века Анри Бергсона, утверждавшего в споре с Парменидом-Эйнштейном подлинность течения времени и увидевшего вселенную как эволюционную машину для растущих богов.

philosopher lighting

Платон и его персонажи



Афинский философ Платон (427-347гг) осуществил блистательный синтез предшествовавших ему учений, от ничего не писавшего Пифагора до опять-таки ничего не писавшего Сократа, выразив свое миросозерцание как на языке логики и диалектики, так и посредством мощных мифо-поэтических образов. Для тех, кто склонен свысока относиться к последним, сошлюсь на Нильса Бора: наиболее глубокие истины требуют именно мифо-поэтического языка, как наиболее адекватного. Кто еще в истории владел обоими языками с таким совершенством как Платон, выражая важнейшие новаторские идеи на обоих? Уникальность Платона выразилась и в том, что практически все его тексты дошли до нас в полноте—и это одно из впечатляющих выражений восхищения ими философов 24 веков, нас от него отделяющих. Все сочинения Платона написаны в форме диалогов или разговоров, где среди участников—философы, риторы, политики, литераторы, актеры, рабы, взрослые и дети, тщательно выясняющие истину по самым важным вопросам онтологии, этики, общественной жизни. Главная роль часто принадлежит обаятельному, ироничному, логичному мистику, мудрецу-простаку Сократу, казненному в 399г. по приговору афинского суда за опасное вольнодумство в отношении богов. Ничего не писавшего Сократа в диалогах много, а много писавшего Платона, напротив, в диалогах нет вовсе, так что невозможно с достоверностью отличить платоновы идеи от сократовых, да и от идей других участников диалогов. Мы и не будем этого делать.

В контексте этой беседы меня интересуют далеко не все идеи божественного Платона, как его принято величать, но лишь тот аспект его учения, что связан с «рационалистическим треугольником», с необходимой импликацией рационального познания. Рационалистический треугольник (РТ), напомню, есть та минимальная онтология, что требуется разумностью веры в разум, веры в его неограниченные возможности и великое значение. Эта онтология, как было установлено в предыдущих беседах, включает, во-первых, умопостигаемую природу, не только репу на огороде, но большой космос, во-вторых, способного снова и снова продвигаться в космическом понимании человека и в-третьих, Того, Кто обеспечил такую нетривиальную возможность и ее значимость, Бога как Сверхразумного Создателя и как Небесного Отца. Рационалистический треугольник, таким образом, есть Бог, человек и вселенная, взятые в аспекте рационального познания; за деталями я отсылаю к предыдущим беседам этого цикла.

В предыдущих беседах мы установили, что уже учение Пифагора в значительной степени имплицировало этот треугольник: вещи суть числа, числа есть вечные идеи Бога, познание есть спасение. Мы говорили и об эфесском философе Гераклите, прозревавшим за вечнотекущим миром организующий и направляющий всё через всё Логос, совершенную Мудрость в образе Молнии или в образе пульсирующего трансцендентного Огня. Мы говорили об элеате Пармениде, установившим божественное двуединство: атемпоральной Полноты Бытия, погруженного в самосозерцание всесовершенного Единого, и живых богов, протягивающих руку человеку и спасающих его от всевластия иллюзий, богини истины и справедливости Дике, прежде всего. Что же сюда добавил Платон?

Платон не только принял то, что мы назвали РТ, но артикулировал и развил эту метафизику по всем трем направлениям. Во-первых, он принял и разработал разделение божественной сферы на вечное и живое, что уже было у Парменида. Во-вторых, своей теорией эйдосов, или форм, он разработал гераклитовскую коннцепцию логосов, или, на языке пифагорейцев, лежащих в основе вещей чисел. И в-третьих, он оставил мощную мифо-поэтическую образность смысла жизни как познания и роста в мудрости.  Вкратце остановимся на каждом из этих трех направлений платоновской мысли.

Разум требует единого архе, терминуса, первопричины мироздания. Платон называет его Благом. И действительно, терминус этического может быть лишь благом самим по себе. Но каким образом Благо может быть терминусом всего сущего, эквивалентным Бытию самому по себе? Да так оно и есть, учит Платон, ведь то, что мы находим в мире как зло, есть всегда дефицит блага; зло, стало быть, есть небытие, на фундаментальном уровне его нет. Фундаментальное Бытие т. о. и есть фундаментальное Благо, Единое Всеблагое. Но каким же образом из вечно равного Себе Единого мог произойти вечно меняющийся мир, включающий множество вещей? Для обеспечения связи атемпорального и временного, единого и множественного требуется посредник или ипостась следующего уровня, божество, обеспечивающее эту связь. Этот бог второго уровня сам должен действовать во времени, должен быть творцом, мастером мира, его Демиургом.   Платонов Демиург есть, судя по всему, предвечная эманация Единого, но он создает новое. Как это совместить? Возможно, он вечно создает и разрушает миры, подобно гераклитову пульсирующему Огню, но об этом до нас ничего от Платона не дошло.

Переходя к следующей, природной, вершине метафизического треугольника, подчеркнем, что Платон выделил эйдосы или формы вещей: их сущности, которые ум и усматривает. Эйдос заложен в вещь ее Творцом, и может быть усмотрен умом человека, высшим божественным началом в его душе. Таким образом, эйдос есть связующая сущность, общая всем трем вершинам РТ: Благу, где эйдосы вечно пребывают, Демиургу, по ним творящему космос, и человеку, их открывающему, познающему, созерцающему.

Миф о сотворении мира изложен Платоном в диалоге «Тимей», почти целиком состоящим из рассказа пифагорейца Тимея, нигде более не упоминающегося.

Вопрос, с которого Тимей начинает миф о творении, предельно радикален: Если Бог есть полнота Блага, то зачем он взялся творить что-то еще, творить мир? Ответ Тимея таков:

Рассмотрим же, по какой причине устроил возникновение и эту Вселенную тот, кто их устроил. Он был благ, а тот, кто благ, никогда и ни в каком деле не испытывает зависти. Будучи чужд зависти, он пожелал, чтобы все вещи стали как можно более подобны ему самому. Усмотреть в этом вслед за разумными мужами подлинное и наиглавнейшее начало рождения и космоса было бы, пожалуй, вернее всего.

Вначале Демиург вносит порядок, космос, создает богов, а те уже создают бессмертные души людей из благих семян, данных им Демиургом. Тела же производятся ими из предвечной материи, самой низшей среди сущего, и отсюда противоречия человека. Высшим назначением человека является восхождение к Благу через познание и созерцание все более высоких эйдосов, победа над низшими телесными началами и, как следствие, следующее рождение в более высоких мирах.  Душа свободна: ей открыт как путь восхождения к богам, так и путь деградации в последующих рождениях. Трусы и лжецы рождаются в следующей жизни женщинами. Легкомысленно умствующие материалисты рождаются потом чирикающими птицами, совсем чуждые философии—зверьми,  еще хуже думающие люди—пресмыкающимися. Но есть участь и для самых ленивых умом:

Четвертый, или водный, род существ произошел от самых скудоумных неучей, души которых были так нечисты из-за всевозможных заблуждений, что ваятелям тел стало жалко для них даже чистого воздуха, и потому их отправили в глубины – вдыхать тёмную воду, позабыв о тонком и чистом воздушном дыхании. Отсюда ведет начало порода рыб, устриц и вообще всех водяных животных, глубинные жилища которых являют собою возмездие за глубину их невежества. Сообразно этому все живые существа и поныне перерождаются друг в друга, меняя облик по мере убывания или возрастания своего ума или глупости.

Платоново учение о Благе и Небесном Отце Демиурге передавалось до самого конца античности, покуда цивилизация не рухнула в катастрофе «великого переселения народов». Христианство приняло ряд его важнейших аспектов, о чем у нас речь впереди.

В завершение приведем несколько обобщающих цитат. Медиаплатоник Альбин (Алкиной) в ~150г. после РХ писал в «Учебнике Платоновой Философии»:

Платон полагает, что драгоценнейшее и величайшее благо нелегко найти, а найдя – трудно объяснить всем. Это он изложил в беседе “О благе” избранным и особенно близким ему ученикам. Что же касается человеческого блага, то внимательному читателю его сочинений ясно, что он считает им науку и созерцание первого блага, которое можно определить как бога и первый ум… Платон не относит к числу доступных человеку благ счастье: последнее доступно божеству, а людям – лишь в виде загробного блаженства. Потому Платон и говорит, что по существу философские души преисполнены великим и удивительным и по отрешении от тела они становятся сотрапезниками богов и созерцают луг истины, поскольку уже при жизни им вожделенно знание ее и выше всего они ценят стремление к нему. Благодаря этому они как бы очищают и восстанавливают некое зрение души, потускневшее и ослабленное, которое, однако, следует беречь больше, нежели тысячу телесных очей, и оказываются в состоянии вознестись ко всему разумному.

Платон, таким образом, создал синтез предшествовавших ему философских течений, идущих от Пифагора, Гераклита, Парменида и Сократа, где на вершине смысла жизни стояло познание в свете божественного разума. Природный материальный мир, по Платону, менее заслуживал познания, чем мир чистых идей самих по себе: возможно, здесь кроется причина того, что пифагореизм-платонизм, породив великолепную математику, не дал старта математической физике: удивидельная фигура Архимеда является единственным исключением. Другой причиной такого рода могло быть платоново учение о космосе как теле вселенской души, что не способствовало постановкам радикальных экспериментов, вроде откачки воздуха. Платоново учение о прекрасных божественных формах в основе вещей, освобожденное христианством от заблуждений о низменной материи и живом космосе, с усилением идеи о связи Бога и человека, послужило в XVII веке философской основой рождавшейся физики.

вся современная наука (по большей части бессознательно) опирается на платонизм

писал выдающийся философ Семен Людвигович Франк. О том же говорил и один из отцов квантовой физики Вернер Гейзенберг. Среди русских авторов, связь платонизма с наукой детально прослеживал Александр Александрович Любищев в своих замечательных историко-научных книгах «Линии Демокрита и Платона» и «Религия и Наука», написанных в советское время—разумеется, в стол.

По слову крупного математика и философа прошлого века А.Н. Уайтхеда, вообще вся европейская философская традиция может быть смело охарактеризована как серия сносок к текстам Платона.

philosopher lighting

Парменид: Полнота Бытия и Медитации



Парменид (~515-~450, по Платону) родился на юге Италии, в греческой колонии Элея. От него идет философская школа элеатов, по имени города. Среди его учеников наиболее известен Зенон, автор знаменитых парадоксов; сам же Парменид был учеником пифагорейцев. От него дошли фрагменты его поэмы; его мышление передают диалоги Платона «Парменид», «Софист» и «Теэтет». Прежде всего этот философ памятен двумя тезисами.

1.«Бытие есть а небытия нет.»

2.«Бытие и мышление есть одно.»

Первое утверждение представляется вопиюще банальным, второе—столь же вопиюще ложным. То обстоятельство, что оба они бережно передавались философской мыслью двадцати пяти веков, предлагает, однако же, искать в них важный смысл. Попробуем его отыскать, показав какое отношение эти тезисы имеют к метафизическому минимуму, имплицируемому рациональным мышлением через его веру в разум. Этот минимум мы назвали в предыдущих беседах «рационалистическим треугольником»: умопостигаемая природа, постигающий ее человек, и Бог, то первоначало, которое это постижение природы активной критической мыслью и обеспечило как возможность и ценность, то есть Бог как Сверхразум и Небесный Отец. Итак, попробуем понять с этой позиции Парменида, каким образом в его мышлении возникал, если возникал вообще, этот треугольный метафизический минимум.

Парменид пытался понять мир в его основе, это мыслитель не деталей, а предельно фундаментального. Конкретные регулярности природы, ее законы, состоит ли она из воды, атомов, или еще чего, его не интересовали. Его интересовало то, что поверх законов и деталей природоустройства, каковы бы те ни были. Главнейший его вопрос: каков первоисток мира, его архе? Да и было ли какое-то архе вообще? Не мог ли мир, будь он из воды, воздуха, атомов или иного материала, с теми или иными свойствами, не мог ли он, в конечном счете, возникнуть из ничего? До него так вопрос не ставил никто.

Первое утверждение Парменида, «Бытие есть, а небытия нет» и отрицает такую возможность, в этом его смысл. «Небытие» по Пармениду есть фантом, ему ничего не отвечает, его нет, а потому из него ничего не могло и возникнуть. На каком основании делается это заключение? На основании самоочевидности разума: бытие не может возникнуть из ничего, всё мыслимое уже есть хотя бы как мысль. Думать иначе безумно. Подчеркнем еще раз, что Парменида интересуют не конкретные регулярности, взаимосвязи мира, он не физик, не естествоиспытатель, а метафизик или онтолог: его интересует мир в целом, его начало, первоисток, корень его бытия и его изменений. Он мысленно фиксирует этот загадочный, но с необходимостью требуемый исток, архе: «Бытие» или «Единое». «Бытие», on, как основа бытийствования всего сущего, благодаря которой вещи а также и мысли есть, хотя бы какое-то время пребывают, а не пропадают, не падают прямо сейчас в ничто. Могут подумать, что Парменид просто не знал физических законов сохранения, которые ему бы и объяснили, почему вещи удерживаются в бытии: именно в силу законов сохранения ничего в никуда и не пропадает. Но нет, не в том дело: никакие особенные законы не отвечают на вопрос Парменида, ибо сами находятся под этим вопросом: какая сила обеспечила в том числе и наличие законов? Почему они держат мир? Почему, вдруг даже и объявившись, они не проваливаются тут же вместе со всем миром в небытие? Что удерживает всю эту конструкцию от провала в бездну ничто? Таков парменидовский уровень вопроса.

Итак, Бытие, как скрытая от чувств основа, первопричина мира, не может ни появиться из ничего, ни пропасть в небытии—такова логическая очевидность Парменида. Но ведь это означает, что ни добавиться, ни убавиться к этому фундаментальному Бытию тоже ничего не может: такая добавка или появлялась бы из ничего, либо пропадала бы в небытии. Иными словами, фундаментальное Бытие вне времени, оно атемпорально. Такова логика Парменида, таковы импликации его тезиса «Бытие есть, а небытия нет». И вот теперь этот тезис, поначалу показавшийся нам банальным, неожиданно превратился в противоположность: отрицая фундаментальность времени, он рискует теперь показаться абсурдным.

В защиту отрицания времени на фундаментальном уровне можно, однако же, привести тот факт, что доквантовая физика именно такова: на фундаментальном уровне время никуда не течет; вселенная, рассмотренная глазами физического разума, а не обманчивых чувств, представляет собой именно атемпоральный 4-мерный блок, блок-вселенную, block-universe. Это было провозглашено по сути Лапласом, как бы в шутку, и с полной серьезностью и основательностью отстаивалось Эйнштейном, говорившем о различении прошлого, настоящего и будущего как об «иллюзии, хотя и весьма навязчивой». С квантовой физикой Эйнштейн титанически боролся до конца дней именно по этой причине: она разрушала сложившийся парменидовский атемпорализм физики; по сути дела, в этом и была революционность квантовой механики.

Итак, разум, глазами Парменида, многих теологов, а также Спинозы и Эйнштейна, видит, что времени на фундаментальном уровне нет. А на уровне сенсуальном оно, разумеется, есть, оно течет, или всё в нем течет, по Гераклиту. Налицо конфликт первичных очевидностей чувств и первичных же очевидностей разума, как и у Гераклита. Но Парменид идет дальше. Веря разуму, а не чувствам, он заключает, что чувства нас вводят в заблуждения, дают нам иллюзорное представление о мире. Сказав «иллюзорное», Парменид не выбрасывает проблему происхождения этого порождающего иллюзии мира, но ставит ее по новому: сила вызываемых им иллюзий также должна быть понята на путях разума. Парменид настаивает на разделении феноменов, от. греч phainein (являть), явлений, воспринимаемых чувствами, и ноуменов, от греч. noein, умозрительных или медитативных сущностей. Хотя термин «ноумен» был введен только Кантом, но логика и важность оппозиции феномены-ноумены идут от Пифагора, Гераклита и Парменида. Именно глагол noein использовал Парменид, утверждая что «мыслить и быть — одно и то же». Глагол «мыслить», как и английский его аналог «think», здесь не слишком удачны: ведь они предполагают процесс поиска и отыскания решения. Эти глаголы принципиально темпоральны, относясь к творчеству. А у Парменида Бытие, которое тождественно Мышлению — подчеркнуто атемпорально, никакого творчества там быть не может. Парменидовский noein подразумевает не поиск решения, но созерцание истины, умозрение, медитацию. Поэтому адекватнее было бы перевести «Бытие и медитация есть одно». Медитация—латинское слово, означающее «рассмотрение», почему-то перешедшее в епархию буддистов; мы воспользуемся им в его исходном смысле умозрения сущности.

Но на каком же основании Парменид делает это утверждение о единстве Бытия и Медитации или Умозрения? Напрямую ответа на этот вопрос в дошедших до нас фрагментах нет, но мы можем попытаться достроить парменидову мысль, опираясь на то, что известно, и что уже поняли. Итак, чувственно воспринимаемый мир есть вторичный, не фундаментальный, слой бытия. Впечатление о его самостоятельности есть заблуждение чувств. Подлинно есть лишь то, что открывается разуму, освободившемуся от иллюзий. Но что остается при отрешении от чувственно воспринимаемого? Остается только умозрительное. Стало быть, фундаментальное Бытие умозрительно. С другой же стороны, и само умозрение может быть укоренено только в архе, в фундаментальном, терминальном, или трансцендентном, Бытии. Все эти эпитеты отражают лишь одно—первичность парменидова Бытия в отношении к видимому миру и человеку. Умозрение приводит к Бытию, в котором оно и пребывает изначально. Бытие и умозрение есть одно, ибо за пределами чувственного ничего, кроме умозрительного и не остается.

Таким образом, мы видим установление Парменидом первопричины мира как чистой мысли, чистого умозрения, к которому не примешано никаких аффектов, ничего без-мысленного, или без-умного. Вспомним, что первичная вершина рационалистического треугольника, имплицируемого рациональным познанием, именно такова: первоисток и организатор мира, Бог, как совершенный Ум. Следующая, пассивная и вторичная, вершина этого треугольника— умопостигаемая природа. Что говорит об этом Парменид, в силу чего и каким образом природа, источник иллюзий, может быть все же умопостигаемой? Он видит и ставит эту проблему, но ее решения в дошедших до нас фрагментах нет. Постановка вопроса, однако же, есть, и выражена она драматично и парадоксально.

И наконец, последняя вершина рационалистического треугольника, тоже вторичная, но активная, есть познающий человек. Каким образом человек получает эту высшую способность, видеть мир в его сущности, а не только воспринимать через иллюзорные чувства? Ответ Парменида—это высокий дар богов. В его частично дошедшей до нас поэме, о Бытии ему возвещает богиня истины Дике, она же богиня справедливости. В ее лице Парменид говорит о божестве совсем иного рода, чем неподвижное самосозерцающее Бытие: Дике есть живой дух, призывающий человека, вступающий с ним в диалог, ободряющий его и спасающий от всевластия могучих иллюзий. Парменидова область божественного, таким образом, есть двуединство атемпорального самосозерцающего Бытия, предвечного Бога в Себе, и живых богов, видящих человека, заинтересованных в его движении к истине, ободряющих и спасающих его на этом пути. Это введенное Парменидом важнейшее различение внутри божественного на атемпоральное и живое с тех пор и до сего дня находится в ядре теологии, составляя ее центральный узел, ее острейшую центральную проблему.
philosopher lighting

Открытие трансцендентного: Гераклит



Эта беседа продолжает разговор о том, каким образом "рационалистический треугольник" появлялся в истории философии, в представлении о мироздании первых рационалистов Запада. Напомню, что под "рационалистическим треугольником" понимается то необходимое представление о мироздании, что имплицировано верой в разум, верой в беспредельную открытость мира человеческому разуму. Вера в познаваемость мира не должна включать абсурд, должна быть самосогласована. Это значит, что принципиальная умопостигаемость природы и достаточный для продвижения в ее понимании ум человека должны быть чем-то обеспечены. Обеспечивает это весьма особенное соответствие Автор мира, Бог, выступающий в аспекте Сверхразума и Небесного Отца. Такая трехвершинная рационалистическая схема природа-человек-Бог и названа нами "рационалистическим треугольником".

В предлагаемом выступлении я пытаюсь показать, каким образом эта схема проявлялась в философии Гераклита из Эфеса (535-475гг), от которого дошло около 130 небольших фрагментов.

Гераклит Эфесский, бывший одно время настоятелем знаменитого храма Артемиды, совершил философское открытие высшего разряда: он осознал, что мудрость, сияющая в природе, бесконечные природные красоты, гармонии и увязки, имеет свой источник. Следуя этой интуиции, он ввел организующую мир и управляющую им Мудрость, с исходящими от нее и пронизывающими мир логосами.

"Никто из тех, чьи учения мне знакомы, не пошел так далеко, чтобы утверждать, что Мудрость есть нечто отдельное от всех вещей",

с гордостью писал Гераклит. Эту трансцендентную Мудрость он называл по-разному: Богом, Огнем, Молнией, Логосом. Он подчеркивал отличие высшей Мудрости от популярных представлений:

"Есть лишь одна высшая Мудрость. Она желает и не желает называться Зевсом."

Мудрость являет себя через регулярность и законосообразность природы:

"Предназначение есть всеохватывающий закон."

Отсюда проистекало и высшее назначение человека:

"Есть лишь одна мудрость, понимать умную волю, которой все вещи управляются через всё."

Раз мудрость подобна огню, то наиболее благородная душа есть та, что для огня особенно желанна, "сухая душа":

"Сухая душа есть мудрейшая и лучшая."

Сухость эта дается, однако же, нелегко,

"Для души в радость намокнуть."

Обычная жизнь мокрых душ подобна сну:

"Мы не должны действовать и говорить так, как будто спим. Для бодрствующих есть лишь один общий им мир, а у каждого спящего мир свой."

Задача человека—стремление к Богу, к высшей Мудрости, помня все же и о том, что

"По сравнению с Богом, даже мудрейший из людей — как обезьяна перед человеком."

Приведенные цитаты достаточно ясно показывают "рационалистический треугольник" картины мира Гераклита. Гераклит указывает на трансцендентный совершенный ум, Мудрость, задающую порядок природы и возможности человека. Явно выделена сверхценность познания как росту в мудрости, при подчеркивании вечной дистанции между человеком и Богом.

Гераклит ничего не доказывает и не стремится доказывать, не ставит под сомнение сказанное. В этом смысле он скорее пророк, чем философ. Его высказывания есть свидетельства об открывающемся как несомненное.
philosopher lighting

Рождение рационализма: Пифагор





Эта беседа начинает исторический обзор возникновения и становления рационализма, веры в разум, как она возникала в европейской философии.

Рационалистическая метафизика, необходимая для веры в разум картина мира, появилась уже в самом начале греческой философии, уже у Пифагора, Гераклита и Парменида, в конце VI – V веках. А вот соответствующая рефлексия, осознание этой метафизики как необходимого основания веры в разум, пришла много позже; в отчетливой форме она была выражена лишь в XVI веке, Рене Декартом. Из более близких к нам авторов, рационалистический аргумент был замечательно изложен К.С. Льюисом в книге «Чудо». Этот многовековой зазор между описанием рационалистической базовой структуры бытия и осознанием ее как необходимого основания веры в разум показывает, насколько непросто было это осознать. Проще оказалось задать необходимое основание веры в разум, чем осознать его как таковое. Проще установить, чем увидеть необходимость установления.

Пифагор (570-495) родился в Ионии, на о. Самос, в семье преуспевающего мореторговца. Весьма вероятно, что коммерческие путешествия с отцом сыграли важную роль в становлении Пифагора как гражданина мира. Есть сведения о его обучении в Египте, но они спорны. В среднем возрасте Пифагор уехал на юг Италии, где основал философскую школу, во многом определившую последующее движение греческой мысли.

С Пифагора начинается математика, в центре которой—доказательства теорем. До Пифагора математика существовала лишь как набор практически значимых рецептов для целей землемеров и архитекторов. Никто эти рецепты не доказывал, потому как они были тысячекратно подтверждены практикой. Доказательства начинаются с Пифагора, и отнюдь не ради практических запросов, которых, подчеркну еще раз, не было.

Одна из самых знаменитых пифагорейских теорем доказывает, что нет такой пары целых чисел, квадрат отношения которых дал бы в точности двойку. Практически, эта теорема бессмысленна: сколь бы ни были высоки наши требования к точности, всегда можно найти пару таких целых чисел, квадрат отношения которых даст двойку с достаточной точностью. Зачем же нужны были такие странные теоремы? Они имели религиозно-эстетическую ценность, как объекты умозрения абсолютно точных, элегантных и не зависящих от человека форм разума. Атемпоральные, вневременные формы такого рода могут иметь свое вечное бытие лишь в абсолютном уме предвечного Бога. Таким образом, упомянутая теорема Пифагора о корне из двух осознавалась как одна из божественных истин, что и подчеркнуто особой элегантностью ее доказательства. Отсюда следовал весьма специальный смысл жизни: созерцание прекрасных вечных истин абсолютного ума, как путь обретения бессмертия через причастие этому уму. Математика рождалась, распространялась и получала ценность как особая религиозная практика усмотрения и созерцания прекрасных абсолютно точных умозрительных сущностей.

Вдохновленные открытием высокого статуса натуральных (целых положительных) чисел и идеальных фигур, пифагорейцы выдвинули универсальную формулу "вещи суть числа". Речь совсем не шла о том, что у баранов можно считать уши, или считать виноград корзинами, нет, речь шла о глубинной, сокрытой сущности каждой вещи, которая "есть число". Прошли две тысячи лет, пока математическая физика, вышедшая от наследников пифагорейцев, начала демонстрировать всю глубину этого прозрения.

Таким образом, мы видим уже у родоначальников рационализма, пифагорейцев, все три вершины рационалистического треугольника: умпостигаемую природу, умопостигающего человека и задавшего эту гармонию, ее возможность и ценность, абсолютного ума, причастие которому есть спасение души.

Согласно Аристотелю, когда Пифагора спросили, ради чего мы были порождены природой и богом, он сказал -- созерцать космос. И далее Аристотель соглашается, добавляя, что да, Пифагор был прав, утверждая что ради познания (gnonai) и созерцания (theoresai) человек был создан богом. Пифагорейцы были инициаторами такого типа жизни, который они сами называли "bios theoretikos", "созерцательная жизнь", т.е. жизнь проводимая в поисках истины и блага, путь познания как очищения души и соединения ее с божественным. Позже их великий наследник Платон великолепно описал такой тип жизни в диалогах "Горгий", "Федон" и "Теэтет".

Завершим эту заметку цитатой Бертрана Рассела о Пифагоре:

"Я полагаю, что математика является главным источником веры в вечную и точную истину, как и в сверхчувственный интеллигибельный мир… я не знаю другого человека, который был бы столь влиятельным в области мышления, как Пифагор. Я говорю так потому, что кажущееся платонизмом оказывается при ближайшем анализе в сущности пифагореизмом. С Пифагора начинается вся концепция вечного мира, доступного интеллекту и недоступного чувствам. Если бы не он, то христиане не учили бы о Христе как о Слове; если бы не он, теологи не искали бы логических доказательств бытия Бога и бессмертия. У Пифагора все это было пока еще имплицитно. Как оно стало эксплицитно, проясняется по мере изучения последовавшей философии." (История Западной Философии).