?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: наука





Эта беседа начинает исторический обзор возникновения и становления рационализма, веры в разум, как она возникала в европейской философии.

Рационалистическая метафизика, необходимая для веры в разум картина мира, появилась уже в самом начале греческой философии, уже у Пифагора, Гераклита и Парменида, в конце VI – V веках. А вот соответствующая рефлексия, осознание этой метафизики как необходимого основания веры в разум, пришла много позже; в отчетливой форме она была выражена лишь в XVI веке, Рене Декартом. Из более близких к нам авторов, рационалистический аргумент был замечательно изложен К.С. Льюисом в книге «Чудо». Этот многовековой зазор между описанием рационалистической базовой структуры бытия и осознанием ее как необходимого основания веры в разум показывает, насколько непросто было это осознать. Проще оказалось задать необходимое основание веры в разум, чем осознать его как таковое. Проще установить, чем увидеть необходимость установления.

Пифагор (570-495) родился в Ионии, на о. Самос, в семье преуспевающего мореторговца. Весьма вероятно, что коммерческие путешествия с отцом сыграли важную роль в становлении Пифагора как гражданина мира. Есть сведения о его обучении в Египте, но они спорны. В среднем возрасте Пифагор уехал на юг Италии, где основал философскую школу, во многом определившую последующее движение греческой мысли.

С Пифагора начинается математика, в центре которой—доказательства теорем. До Пифагора математика существовала лишь как набор практически значимых рецептов для целей землемеров и архитекторов. Никто эти рецепты не доказывал, потому как они были тысячекратно подтверждены практикой. Доказательства начинаются с Пифагора, и отнюдь не ради практических запросов, которых, подчеркну еще раз, не было.

Одна из самых знаменитых пифагорейских теорем доказывает, что нет такой пары целых чисел, квадрат отношения которых дал бы в точности двойку. Практически, эта теорема бессмысленна: сколь бы ни были высоки наши требования к точности, всегда можно найти пару таких целых чисел, квадрат отношения которых даст двойку с достаточной точностью. Зачем же нужны были такие странные теоремы? Они имели религиозно-эстетическую ценность, как объекты умозрения абсолютно точных, элегантных и не зависящих от человека форм разума. Атемпоральные, вневременные формы такого рода могут иметь свое вечное бытие лишь в абсолютном уме предвечного Бога. Таким образом, упомянутая теорема Пифагора о корне из двух осознавалась как одна из божественных истин, что и подчеркнуто особой элегантностью ее доказательства. Отсюда следовал весьма специальный смысл жизни: созерцание прекрасных вечных истин абсолютного ума, как путь обретения бессмертия через причастие этому уму. Математика рождалась, распространялась и получала ценность как особая религиозная практика усмотрения и созерцания прекрасных абсолютно точных умозрительных сущностей.

Вдохновленные открытием высокого статуса натуральных (целых положительных) чисел и идеальных фигур, пифагорейцы выдвинули универсальную формулу "вещи суть числа". Речь совсем не шла о том, что у баранов можно считать уши, или считать виноград корзинами, нет, речь шла о глубинной, сокрытой сущности каждой вещи, которая "есть число". Прошли две тысячи лет, пока математическая физика, вышедшая от наследников пифагорейцев, начала демонстрировать всю глубину этого прозрения.

Таким образом, мы видим уже у родоначальников рационализма, пифагорейцев, все три вершины рационалистического треугольника: умпостигаемую природу, умопостигающего человека и задавшего эту гармонию, ее возможность и ценность, абсолютного ума, причастие которому есть спасение души.

Согласно Аристотелю, когда Пифагора спросили, ради чего мы были порождены природой и богом, он сказал -- созерцать космос. И далее Аристотель соглашается, добавляя, что да, Пифагор был прав, утверждая что ради познания (gnonai) и созерцания (theoresai) человек был создан богом. Пифагорейцы были инициаторами такого типа жизни, который они сами называли "bios theoretikos", "созерцательная жизнь", т.е. жизнь проводимая в поисках истины и блага, путь познания как очищения души и соединения ее с божественным. Позже их великий наследник Платон великолепно описал такой тип жизни в диалогах "Горгий", "Федон" и "Теэтет".

Завершим эту заметку цитатой Бертрана Рассела о Пифагоре:

"Я полагаю, что математика является главным источником веры в вечную и точную истину, как и в сверхчувственный интеллигибельный мир… я не знаю другого человека, который был бы столь влиятельным в области мышления, как Пифагор. Я говорю так потому, что кажущееся платонизмом оказывается при ближайшем анализе в сущности пифагореизмом. С Пифагора начинается вся концепция вечного мира, доступного интеллекту и недоступного чувствам. Если бы не он, то христиане не учили бы о Христе как о Слове; если бы не он, теологи не искали бы логических доказательств бытия Бога и бессмертия. У Пифагора все это было пока еще имплицитно. Как оно стало эксплицитно, проясняется по мере изучения последовавшей философии." (История Западной Философии).



Высказанный в моем предыдущем выступлении рационалистический аргумент бытия Бога указывает на любовь к Богу как необходимую импликацию ценности познания. Многим это может показаться странным. Действительно, разве не очевидно, что познание приносит практическую пользу, и этим движимо?

Да, познание приносит громадную пользу, вся цивилизация отсюда идет и на этом стоит, но на своих предельных высотах, будучи самим собой, познание движимо все же не стремлением к пользе. Не ради практической пользы создавал математику Пифагор и свои «Начала» Евклид, не ради пользы размышлял о движении планет Коперник, не ради нее шел на костер Бруно и рисковал этим Галилей, не ради нее создавал «Небесную Механику» Ньютон, «Электродинамику» — Максвелл, и квантовую механику не ради практической пользы создавали ее отцы XX века.

Но что же двигало этими выдающимися людьми? Нельзя ли сказать, что ими двигало природное любопытство, которое они и удовлетворяли, как свою главную страсть?

Хотя такие утверждения превратились почти в банальность в устах современных ученых, а за ними и публики, ни один из основоположников науки не относил свою мотивацию ни к стремлению к пользе, ни к психическим силам, и, смею утверждать, не был бы в восторге от подобных описаний. Те из них, кто решался хоть что-то сказать о ценности познания, использовали совсем иные слова, взятые не из утилитарного, не из психологического, а из религиозного лексикона. Проиллюстрирую сказанное словами человека, ставшего символом науки, Альберта Эйнштейна:

«Только те, кто сможет по достоинству оценить чудовищные усилия и, кроме того, самоотверженность, без которых не могла бы появиться ни одна научная работа, открывающая новые пути, сумеют понять, каким сильным должно быть чувство, способное само по себе вызвать к жизни работу, столь далекую от обычной практической жизни. Какой глубокой уверенностью в рациональном устройстве мира и какой жаждой познания даже мельчайших отблесков рациональности, проявляющейся в этом мире, должны были обладать Кеплер и Ньютон, если она позволила им затратить многие годы упорного труда на распутывание основных принципов небесной механики! Тем же, кто судит о научном исследовании главным образом по его результатам, нетрудно составить совершенно неверное представление о духовном мире людей, которые, находясь в скептически относящемся к ним окружении, сумели указать путь своим единомышленникам, рассеянным по всем землям и странам. Только тот, кто сам посвятил свою жизнь аналогичным целям, сумеет понять, что вдохновляет таких людей и дает им силы сохранять верность поставленной перед собой цели, несмотря на бесчисленные неудачи. Люди такого склада черпают силу в космическом религиозном чувстве. Один из наших современников сказал, и не без основания, что в наш материалистический век серьезными учеными могут быть только глубоко религиозные люди.» ("Религия и Наука", 1930 г.)

Эйнштейн говорит здесь о самом главном, и не понаслышке, не как чуждый науке историк, а с глубоким знанием дела и на личном опыте. В другом месте он говорит о космическом религиозном чувстве словами Спинозы, как об интеллектуальной любви к Богу, Amor Dei Intellectualis. Когда речь заходит о высших ценностях, о святынях, у нас нет лучшего слова, чем любовь.

Возлюби Господа Бога твоего всей душою твоей и всем сердцем твоим. Возлюби ближнего твоего как себя самого. В этом весь Закон и Пророки.

Немного спускаясь с небес, я замечу, что и не ради пользы народному хозяйству созданы и действуют мощнейшие физические лаборатории, такие как ЦЕРН и Фермилаб.

Тут меня могут спросить, а почему же тогда, если познание имплицирует любовь к Богу, среди крупных ученых так много атеистов? Что я на это могу сказать? Человек противоречив. Далеко не всегда он может и хочет видеть, признавать и высказывать все те импликации, которые стоят за тем или иным делом, которому он служит. Могут быть мотивации, тому препятствующие, и к этому делу или идее не относящиеся. Бунт против господствующей религии, всего религиозного, да и против Бога — не такие редкие вещи, и мы поговорим о них, когда перейдем к систематическому рассмотрению аргументов против бытия Бога. Ну и каковы бы ни были мотивации современных ученых к такого рода восстаниям против самого духа науки, мы должны отличать одно от другого, глубокие импликации науки от высказываний, мотивированных посторонними ей факторами. Я не призываю доверять мне более чем атеистам среди современных ученых. Я пытаюсь показать саму логику научного познания, ее глубоко заложенные основания. Другое же важное средство отличения сути дела от чуждых ему мотиваций и мнений—усилия к пониманию тех, кого можно назвать отцами науки, кто закладывал краеугольные камни и несущие конструкции здания, а не занимался уже штукатуркой и обоями. При всем уважении к последним, среди которых и сам я—лишь незаметный подмастерье, это очень разные виды деятельности. Сравнивая основоположников физики с с современными учеными-атеистами, нельзя не видеть разрыва между ними. Почему этот разрыв образовался, какими силами удерживается—отдельный вопрос, к которому мы еще вернемся.
Наука не допускает божественные вмешательства в течение событий. Это не есть вывод науки, и даже не кредо, это лишь граница ее применимости. О том, есть ли вмешательства на самом деле, наука знать не может - вмешательства отсекаются уже тем фильтром, через который она смотрит на мир. Именно в этом смысле наука противоречит вере - в плане предпосылок, стиля, модуса познания, фильтра восприятия. Абсолютизация науки, ее культ, есть материалистическое учение. Этот культ, как и другие виды идолопоклонства, есть враг веры в Бога. Абсолютизация науки есть также враг познания мира, взятого во всей его широте. В конечном счете, абсолютизация науки враждебна самой науке. До тех же пор, пока наука принимается не как единственно подлинное знание, а лишь как весьма особенный вид познания, со своими границами - ее контры с религией не могут выходить за пределы защиты от религиозного фанатизма - абсолютизации традиционных форм веры. О Боге же наука ничего сказать не может - в противоположность материализму, отрицающему Бога на основе своего вероучения. Науке же не только о Боге, но и о человеке сказать нечего. И не потому, что "пока не доросла", а потому, что - в принципе не ее сфера. Не только божественные, но и человеческие вмешательства в течение событий исключены наукой: человеческое вмешательство есть мысль, движущая материю; мысль же не может быть зарегистрирована универсальным образом - то есть, не может быть предметом научного познания.

Profile

scholast
Алексей Владимирович Буров

Latest Month

October 2019
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow