Category: происшествия

MeWallOfFaces

Приветствие

Дорогой посетитель  - приветствую Вас! Буду рад, если что-нибудь из рассыпанного здесь покажется интересным. Комментируйте, оспаривайте, спрашивайте. Из-за потока спама анонимные комменты пришлось отключить, к сожалению. Мои статьи и выступления разных лет собраны вот где:
Лекции по истории и философии, на русском, аудио и слайды;
kvadrat

Табу на трагедию

На прошлой неделе у одного из моих американских коллег, Стива, случилась большая беда: в автомобильной аварии погиб сын двадцати трех лет. Гнал машину по ночной дороге, рядом сидела подруга, влетел в какую-то стену, сам погиб, подруга практически не пострадала. Я написал текст соболезнования на соответствующей открытке, предложил коллегам подписать, и мы отослали ее. В частности, там была такая фраза: "Наверное, нет ничего страшнее, чем потерять ребенка." Один из моих друзей, Элиас, усомнился - стоит ли так прямо говорить человеку о его ужасе, не усугубим ли мы тем самым его боль? Я ответил, что боль усугубить нельзя - она уже максимальна. И наше послание говорит Стиву, что мы видим его в этой невыносимой боли, и разделяем ее. Именно эта фраза и говорит - Стив, мы слышим тебя, мы с тобой! Там были еще такие слова: "В наших сердцах каждый из нас обнимает тебя и делит с тобой твое огромное горе". Я думаю, это и есть самое главное - прорваться через рассстояние, нормально разделяющее людей, но должное быть преодоленным в трагической ситуации, и обнять человека, разделить его боль. Элиас сказал, что я тронул его сердце и согласился. 

Нормы цивилизации построены на правилах повседневности. Трагедия же есть разрыв повседневности, а потому перед ее лицом нормы повседневности должны быть отодвинуты. Какими же могут быть те особые нормы, которые требуются перед лицом трагедии? Эти нормы есть только в религиозной культуре, в светской их нет. Светскость стоит на забвении смерти. Поэтому в обществе, отделившем себя от религии, сказать перед лицом трагедии, перед лицом смерти - нечего. И получается абсурд, пустота, сказать ничего нельзя. Эта абсурдность проявляется также в разговорах со старыми или безнадежно больными людьми. Что им сказать, если в Бога они не верят? А ведь эти люди живут на пороге смерти, и этот факт проходит красной нитью через их сознание. Они об этом и скажут иной раз, но как им ответить? Старый, больной человек, всю жизнь в Бога не веривший - как разделить эту его красную нить? Светская культура ставит табу на любое серьезное размышление о смерти, не допуская никаких слов, что могли бы проложить эту дорогу между сердцами, одно из которых вот-вот покинет этот мир, знает об этом, и трепещет - ибо нельзя не трепетать. Светская культура отрицает трагедию, а когда трагедия приходит, она прячет голову в песок. Наверное, ничего другого от нее и ожидать нельзя. 
candle

Памяти Людмилы Гурченко

"Карнавальная ночь" разом превратила дочь харьковских массовиков-затейников, двадцатилетнюю Люсю Гурченко в сверхзвезду советского кино. Красота, молодость, таланты, безумный успех - все совпало, все было дано. И тут ей поступает некое предложение - не отказать в сотрудничестве органам госбезопасности. Дело происходит в конце 50х - "оттепель", но власть органов в СССР всегда была громадной. Вот, Люся стоит на фантастической вершине успеха - и чтобы вдруг не полететь оттуда резко вниз, надо всего-то без лишнего шума поклониться кому следеует. И потом - сиять в самых лучших, мыслимых и немыслимых ролях, в окружении всенародной любви. Поклон же пусть и неприятен, но ведь и незаметен, и "все так делают". Да и чего от нее могло требовать такое сотрудничество? От звезды такого масштаба не требуют тривиальных доносов - для этого есть кто попроще. От звезд требуется работа экстра-класса - воспеть власть, заклеймить врагов. Им поверят - как никому. Одно такое "искреннее" выступление народной любимицы весит столько, сколько не весят пропагандистские трудодни всей идеологической серости вместе взятой. Склонить такую звезду к сотрудничеству - о, это высокий успех для товарища в погонах, есть ради чего стараться, и кому попало такую задачу не доверят. И вот - двадцатилетняя Люся дракону отказала. Она не могла не знать, что ей это дорого будет стоить - ей было страшно. У нее не было никаких оснований сомневаться в силе угрозы. Ну и жизнь тут же стала демонстрировать ей эту силу. Никаких первых ролей, поганые фельетоны с мерзкими карикатурами в центральной прессе - одумайся, Люся, не будь дурой, согласись с кем надо - делов-то - и все вернется, и снова все двери откроются, все люстры засияют, все владыки падут на колени. Но Люся так и не одумалась, так и осталась при своем "нет" - и при вытекающих из него безролье, углах и общежитиях, безденежье, крушения столь блистательно начатой актерской судьбы.

Через много лет, когда ей было уже сорок - звезда этой гениальной актрисы вспыхнула - и не менее ярко! -во второй раз. Удавалось ли подобное кому-нибудь еще?

PS
Когда я высказывал эти соображения некоторым знакомым, то нередко слышал в ответ решительные возражения, сводившиеся к тому, что можно назвать снижением тона, отрицанием подвига. Это неудивительно - такая сила духа, проявленная вдобавок не всенародно славимым суперменом с волшебным мечом, а девчонкой-актрисой, и совершенно неприметно для посторонних, не может не унижать зрелых мужей, с юности твердо усвоивших необходимость послушания дракону, безумия и бессмысленности каких-либо протестов. Кукиш в кармане, а в глаза "чего изволите?", потихоньку отползти от повинности - вот наши формы протеста, а твердое "нет" в глаза - это просто глупость какая-то. Ну и подвиги наши - только во славу власти. Собственно, только власть и выдает у нас бесспорные сертификаты подвигов. Так вот, выслушав все эти возмущения моим неоправданно пафосным тоном, я все же настаиваю, что Люся совершила подвиг, и подвиг высочайшего класса. Когда воин геройски гибнет в бою, его окрыляет единство с боевыми товарищами, с Родиной. На миру, как известно, и смерть красна. Когда диссидент идет в тюрьму за убеждения, поддержкой ему служит его партийное братство у себя в стране и за рубежом. Он - герой своего особого народа, и это братство имеет огромное значение. Люся же стояла совершенно одна, ее геройство было только личным, без какой-либо внешней поддержки. Более того - именно следование внутреннему голосу гарантировало не только материальные проблемы, не только падение с Олимпа, но и всенародное втаптывание в грязь - без всякой тени восхищения ее поступком с чьей-либо стороны. Подвиг Люси Гурченко есть отказ от власти над расстилающимся под ее ногами земным царством ценой поклона князю мира сего. Именно это и есть высший разряд подвигов. 

PPS
Дорогая Людмила Марковна, как здорово, что Вы посетили этот мир!
kvadrat

Террор как смысл жизни

Снова взрывы, снова страшные фото, снова утверждения о кавказском следе...

Соболезнования, возмущения, требования усилить, снять, положить этому конец.

Если слегка отойти от этого справедливого негодования, и хоть слегка задуматься - то первое, что приходит в голову - да ведь ничего нового. И я даже не мусульман имею в виду - их-то терроризм, как раз, довольно нов. Сто лет назад ни в Москве, ни в Лондоне, ни тем более Нью-Йорке никто о таковом сроду не слыхал. А вот вообще террор против мирного населения как средство решения политических целей - вот это не ново. И особенно в нашем отечестве. Не утруждая читателя длинным историческим списком, назову лишь коллективизацию. Есть и разница нашего террора с исламским. Они убивают десятками-сотнями и чужих. А мы уничтожали миллионами и своих. Их жертвы - случайны, а у нас прежде всего убивали лучших - наиболее умных, порядочных, смелых, трудолюбивых. Ни в Египте, ни в Пакистане не собираются официально одобренные многотысячные традиционные демонстрации с портретами бин Ладена. А у нас соответствующие действа и не прекращались никогда. Наш террорист номер 1 лежит в громадном личном святилище на площади номер 1, а мэр столицы настаивает на развешивании хвалебных портретов нашего террориста номер 2 по всему первопрестольному граду. Оба великих террориста пользуются большой популярностью в нашем добром народе - кажется, большей, чем кто либо еще.

Замечу еще, что всякий террор оказывается возможен только благодаря пламенным террористам (революционерам). Без этого большие дела не делаются. Ну, без циников и проходимцев тоже не обходится - но не они составляют двигатель истории вообще и больших злодейств, в частности. Так что, прежде чем относить к "нелюдям" шахидов, нелишне задуматься, что у большинства наших соотечественников найдутся предки не только среди жертв коммунистического террора, но и среди его ревностных организаторов и исполнителей, и найдется масса хороших знакомых, тот террор оправдывающих.

Задумаемся теперь - что же влечет молодого человека или женщину к террору? Очевидно, для этого годится только "великая идея". Такая, ради которой не жаль отдать жизнь - не то что чужую, но и свою. Не всякий человек может вынести жизнь без великой идеи о смыле его жизни, удовлетворяясь "удовлетворением потребностей", не всякий готов жить в таком духовном свинстве. А джихад - идея зажигательная, вещающая о вселенском торжестве правоверного пролетариата. Идея совершенно доступная для пролетариев и возвышающая их. Этого вполне достаточно - "высокодуховный" соблазн срабатывает.  Но важно не потерять здесь вот что: соблазн паразитирует на том, что "не хлебом единым" жив человек. Паразитирует на высочайшем значении судьбы человечества в глазах отдельного человека.

Но почему же тогда возник и расширился именно исламский терроризм? А это обстоятельство отражает уже текущее состояние исламской цивилизации. Именно в последние десятилетия становится все более очевидной несовместимость ислама и технического развития. Это развитие блокируется в странах ислама с такой силой, как нигде. А раз так, то в исламском сознании встает дилемма: либо вера порочна, либо технический прогресс. Либо хотя бы отчасти дурны традиции и воззрения, блокирующие развитие, либо дурно само это развитие, блокируемое благодатными традициями. Радикальный ислам и представляет собой второй из этих двух ответов. А чтобы он, этот второй вариант, не казался нам какой-то сплошной замшелостью и варварством, неплохо еще раз на себя посмотреть. Ведь Россия стоит ровно перед этой же дилеммой. Наши заклинания об особом пути, поклонение всевластной вертикали, презрение к гражданским правам и свободам, архаичный культ коллективизма и великого государя - вот же оно, наше наследие. И не надо быть большим мыслителем, чтобы видеть его несовместимость с прогрессом. Как любит напоминать Юлия Латынина - "в Византии не может быть нанотехнологий". Разница же наших византийцев от исламских радикалов в том, что вторые не грезят о нанотехнологиях. Их идеал - средневековый "чистый" ислам. А наши проповедуют о грядущих верноподданых Левшах, по государеву указу утирающих нос Западу серией подкованных нано-блох. Ну и кто же из этих проповедников честнее? Поверх же всего сказанного -  деградация российской власти служит важным фактором усиления исламского террора именно в России.

Судя по всему, исламский террор - это надолго. Причины его уйдут либо тогда, когда основательно рухнет прогресс (чего, надеюсь, не случится в обозримой перспективе), либо все же ислам будет побежден прогрессом, отступит на задний план, став скорее уважаемой, чем живой верой - хотя бы до такой степени, как в Турции. В любом случае, скоро этого быть не может. Но с другой стороны, при всем ужасе от периодических взрывов домов, рынков, поездов - надо видеть, что число их жертв сравнимо с числом жертв русских нацистов, будучи много меньше, чем число жертв, скажем, ментовского произвола. Справедлива горькая ирония о. Якова Кротова:

"Вот убитые недавно чеченские подростки, собиравшие в лесу черемшу и расстрелянные русскими солдатами, - по ним никто в Москве не скорбел, кроме негодяев-правозащитников, потому что у чеченцев - всех! - в знаменателе терроризм, а в числителе ноль, они же дикари. А погиб москвич - ну кому мы, москвичи, причинили зло? Нам - причиняют, от сантехника до президента, а мы - ни-ни. Мы жертвы. А в числителе у нас наша доброта."

Террор, разумеется, ужасен - но все же не мусульманский террор является центральной проблемой России.