?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: философия

Платон и его персонажи



Афинский философ Платон (427-347гг) осуществил блистательный синтез предшествовавших ему учений, от ничего не писавшего Пифагора до опять-таки ничего не писавшего Сократа, выразив свое миросозерцание как на языке логики и диалектики, так и посредством мощных мифо-поэтических образов. Для тех, кто склонен свысока относиться к последним, сошлюсь на Нильса Бора: наиболее глубокие истины требуют именно мифо-поэтического языка, как наиболее адекватного. Кто еще в истории владел обоими языками с таким совершенством как Платон, выражая важнейшие новаторские идеи на обоих? Уникальность Платона выразилась и в том, что практически все его тексты дошли до нас в полноте—и это одно из впечатляющих выражений восхищения ими философов 24 веков, нас от него отделяющих. Все сочинения Платона написаны в форме диалогов или разговоров, где среди участников—философы, риторы, политики, литераторы, актеры, рабы, взрослые и дети, тщательно выясняющие истину по самым важным вопросам онтологии, этики, общественной жизни. Главная роль часто принадлежит обаятельному, ироничному, логичному мистику, мудрецу-простаку Сократу, казненному в 399г. по приговору афинского суда за опасное вольнодумство в отношении богов. Ничего не писавшего Сократа в диалогах много, а много писавшего Платона, напротив, в диалогах нет вовсе, так что невозможно с достоверностью отличить платоновы идеи от сократовых, да и от идей других участников диалогов. Мы и не будем этого делать.

В контексте этой беседы меня интересуют далеко не все идеи божественного Платона, как его принято величать, но лишь тот аспект его учения, что связан с «рационалистическим треугольником», с необходимой импликацией рационального познания. Рационалистический треугольник (РТ), напомню, есть та минимальная онтология, что требуется разумностью веры в разум, веры в его неограниченные возможности и великое значение. Эта онтология, как было установлено в предыдущих беседах, включает, во-первых, умопостигаемую природу, не только репу на огороде, но большой космос, во-вторых, способного снова и снова продвигаться в космическом понимании человека и в-третьих, Того, Кто обеспечил такую нетривиальную возможность и ее значимость, Бога как Сверхразумного Создателя и как Небесного Отца. Рационалистический треугольник, таким образом, есть Бог, человек и вселенная, взятые в аспекте рационального познания; за деталями я отсылаю к предыдущим беседам этого цикла.

В предыдущих беседах мы установили, что уже учение Пифагора в значительной степени имплицировало этот треугольник: вещи суть числа, числа есть вечные идеи Бога, познание есть спасение. Мы говорили и об эфесском философе Гераклите, прозревавшим за вечнотекущим миром организующий и направляющий всё через всё Логос, совершенную Мудрость в образе Молнии или в образе пульсирующего трансцендентного Огня. Мы говорили об элеате Пармениде, установившим божественное двуединство: атемпоральной Полноты Бытия, погруженного в самосозерцание всесовершенного Единого, и живых богов, протягивающих руку человеку и спасающих его от всевластия иллюзий, богини истины и справедливости Дике, прежде всего. Что же сюда добавил Платон?

Платон не только принял то, что мы назвали РТ, но артикулировал и развил эту метафизику по всем трем направлениям. Во-первых, он принял и разработал разделение божественной сферы на вечное и живое, что уже было у Парменида. Во-вторых, своей теорией эйдосов, или форм, он разработал гераклитовскую коннцепцию логосов, или, на языке пифагорейцев, лежащих в основе вещей чисел. И в-третьих, он оставил мощную мифо-поэтическую образность смысла жизни как познания и роста в мудрости.  Вкратце остановимся на каждом из этих трех направлений платоновской мысли.

Разум требует единого архе, терминуса, первопричины мироздания. Платон называет его Благом. И действительно, терминус этического может быть лишь благом самим по себе. Но каким образом Благо может быть терминусом всего сущего, эквивалентным Бытию самому по себе? Да так оно и есть, учит Платон, ведь то, что мы находим в мире как зло, есть всегда дефицит блага; зло, стало быть, есть небытие, на фундаментальном уровне его нет. Фундаментальное Бытие т. о. и есть фундаментальное Благо, Единое Всеблагое. Но каким же образом из вечно равного Себе Единого мог произойти вечно меняющийся мир, включающий множество вещей? Для обеспечения связи атемпорального и временного, единого и множественного требуется посредник или ипостась следующего уровня, божество, обеспечивающее эту связь. Этот бог второго уровня сам должен действовать во времени, должен быть творцом, мастером мира, его Демиургом.   Платонов Демиург есть, судя по всему, предвечная эманация Единого, но он создает новое. Как это совместить? Возможно, он вечно создает и разрушает миры, подобно гераклитову пульсирующему Огню, но об этом до нас ничего от Платона не дошло.

Переходя к следующей, природной, вершине метафизического треугольника, подчеркнем, что Платон выделил эйдосы или формы вещей: их сущности, которые ум и усматривает. Эйдос заложен в вещь ее Творцом, и может быть усмотрен умом человека, высшим божественным началом в его душе. Таким образом, эйдос есть связующая сущность, общая всем трем вершинам РТ: Благу, где эйдосы вечно пребывают, Демиургу, по ним творящему космос, и человеку, их открывающему, познающему, созерцающему.

Миф о сотворении мира изложен Платоном в диалоге «Тимей», почти целиком состоящим из рассказа пифагорейца Тимея, нигде более не упоминающегося.

Вопрос, с которого Тимей начинает миф о творении, предельно радикален: Если Бог есть полнота Блага, то зачем он взялся творить что-то еще, творить мир? Ответ Тимея таков:

Рассмотрим же, по какой причине устроил возникновение и эту Вселенную тот, кто их устроил. Он был благ, а тот, кто благ, никогда и ни в каком деле не испытывает зависти. Будучи чужд зависти, он пожелал, чтобы все вещи стали как можно более подобны ему самому. Усмотреть в этом вслед за разумными мужами подлинное и наиглавнейшее начало рождения и космоса было бы, пожалуй, вернее всего.

Вначале Демиург вносит порядок, космос, создает богов, а те уже создают бессмертные души людей из благих семян, данных им Демиургом. Тела же производятся ими из предвечной материи, самой низшей среди сущего, и отсюда противоречия человека. Высшим назначением человека является восхождение к Благу через познание и созерцание все более высоких эйдосов, победа над низшими телесными началами и, как следствие, следующее рождение в более высоких мирах.  Душа свободна: ей открыт как путь восхождения к богам, так и путь деградации в последующих рождениях. Трусы и лжецы рождаются в следующей жизни женщинами. Легкомысленно умствующие материалисты рождаются потом чирикающими птицами, совсем чуждые философии—зверьми,  еще хуже думающие люди—пресмыкающимися. Но есть участь и для самых ленивых умом:

Четвертый, или водный, род существ произошел от самых скудоумных неучей, души которых были так нечисты из-за всевозможных заблуждений, что ваятелям тел стало жалко для них даже чистого воздуха, и потому их отправили в глубины – вдыхать тёмную воду, позабыв о тонком и чистом воздушном дыхании. Отсюда ведет начало порода рыб, устриц и вообще всех водяных животных, глубинные жилища которых являют собою возмездие за глубину их невежества. Сообразно этому все живые существа и поныне перерождаются друг в друга, меняя облик по мере убывания или возрастания своего ума или глупости.

Платоново учение о Благе и Небесном Отце Демиурге передавалось до самого конца античности, покуда цивилизация не рухнула в катастрофе «великого переселения народов». Христианство приняло ряд его важнейших аспектов, о чем у нас речь впереди.

В завершение приведем несколько обобщающих цитат. Медиаплатоник Альбин (Алкиной) в ~150г. после РХ писал в «Учебнике Платоновой Философии»:

Платон полагает, что драгоценнейшее и величайшее благо нелегко найти, а найдя – трудно объяснить всем. Это он изложил в беседе “О благе” избранным и особенно близким ему ученикам. Что же касается человеческого блага, то внимательному читателю его сочинений ясно, что он считает им науку и созерцание первого блага, которое можно определить как бога и первый ум… Платон не относит к числу доступных человеку благ счастье: последнее доступно божеству, а людям – лишь в виде загробного блаженства. Потому Платон и говорит, что по существу философские души преисполнены великим и удивительным и по отрешении от тела они становятся сотрапезниками богов и созерцают луг истины, поскольку уже при жизни им вожделенно знание ее и выше всего они ценят стремление к нему. Благодаря этому они как бы очищают и восстанавливают некое зрение души, потускневшее и ослабленное, которое, однако, следует беречь больше, нежели тысячу телесных очей, и оказываются в состоянии вознестись ко всему разумному.

Платон, таким образом, создал синтез предшествовавших ему философских течений, идущих от Пифагора, Гераклита, Парменида и Сократа, где на вершине смысла жизни стояло познание в свете божественного разума. Природный материальный мир, по Платону, менее заслуживал познания, чем мир чистых идей самих по себе: возможно, здесь кроется причина того, что пифагореизм-платонизм, породив великолепную математику, не дал старта математической физике: удивидельная фигура Архимеда является единственным исключением. Другой причиной такого рода могло быть платоново учение о космосе как теле вселенской души, что не способствовало постановкам радикальных экспериментов, вроде откачки воздуха. Платоново учение о прекрасных божественных формах в основе вещей, освобожденное христианством от заблуждений о низменной материи и живом космосе, с усилением идеи о связи Бога и человека, послужило в XVII веке философской основой рождавшейся физики.

вся современная наука (по большей части бессознательно) опирается на платонизм

писал выдающийся философ Семен Людвигович Франк. О том же говорил и один из отцов квантовой физики Вернер Гейзенберг. Среди русских авторов, связь платонизма с наукой детально прослеживал Александр Александрович Любищев в своих замечательных историко-научных книгах «Линии Демокрита и Платона» и «Религия и Наука», написанных в советское время—разумеется, в стол.

По слову крупного математика и философа прошлого века А.Н. Уайтхеда, вообще вся европейская философская традиция может быть смело охарактеризована как серия сносок к текстам Платона.



Парменид (~515-~450, по Платону) родился на юге Италии, в греческой колонии Элея. От него идет философская школа элеатов, по имени города. Среди его учеников наиболее известен Зенон, автор знаменитых парадоксов; сам же Парменид был учеником пифагорейцев. От него дошли фрагменты его поэмы; его мышление передают диалоги Платона «Парменид», «Софист» и «Теэтет». Прежде всего этот философ памятен двумя тезисами.

1.«Бытие есть а небытия нет.»

2.«Бытие и мышление есть одно.»

Первое утверждение представляется вопиюще банальным, второе—столь же вопиюще ложным. То обстоятельство, что оба они бережно передавались философской мыслью двадцати пяти веков, предлагает, однако же, искать в них важный смысл. Попробуем его отыскать, показав какое отношение эти тезисы имеют к метафизическому минимуму, имплицируемому рациональным мышлением через его веру в разум. Этот минимум мы назвали в предыдущих беседах «рационалистическим треугольником»: умопостигаемая природа, постигающий ее человек, и Бог, то первоначало, которое это постижение природы активной критической мыслью и обеспечило как возможность и ценность, то есть Бог как Сверхразум и Небесный Отец. Итак, попробуем понять с этой позиции Парменида, каким образом в его мышлении возникал, если возникал вообще, этот треугольный метафизический минимум.

Парменид пытался понять мир в его основе, это мыслитель не деталей, а предельно фундаментального. Конкретные регулярности природы, ее законы, состоит ли она из воды, атомов, или еще чего, его не интересовали. Его интересовало то, что поверх законов и деталей природоустройства, каковы бы те ни были. Главнейший его вопрос: каков первоисток мира, его архе? Да и было ли какое-то архе вообще? Не мог ли мир, будь он из воды, воздуха, атомов или иного материала, с теми или иными свойствами, не мог ли он, в конечном счете, возникнуть из ничего? До него так вопрос не ставил никто.

Первое утверждение Парменида, «Бытие есть, а небытия нет» и отрицает такую возможность, в этом его смысл. «Небытие» по Пармениду есть фантом, ему ничего не отвечает, его нет, а потому из него ничего не могло и возникнуть. На каком основании делается это заключение? На основании самоочевидности разума: бытие не может возникнуть из ничего, всё мыслимое уже есть хотя бы как мысль. Думать иначе безумно. Подчеркнем еще раз, что Парменида интересуют не конкретные регулярности, взаимосвязи мира, он не физик, не естествоиспытатель, а метафизик или онтолог: его интересует мир в целом, его начало, первоисток, корень его бытия и его изменений. Он мысленно фиксирует этот загадочный, но с необходимостью требуемый исток, архе: «Бытие» или «Единое». «Бытие», on, как основа бытийствования всего сущего, благодаря которой вещи а также и мысли есть, хотя бы какое-то время пребывают, а не пропадают, не падают прямо сейчас в ничто. Могут подумать, что Парменид просто не знал физических законов сохранения, которые ему бы и объяснили, почему вещи удерживаются в бытии: именно в силу законов сохранения ничего в никуда и не пропадает. Но нет, не в том дело: никакие особенные законы не отвечают на вопрос Парменида, ибо сами находятся под этим вопросом: какая сила обеспечила в том числе и наличие законов? Почему они держат мир? Почему, вдруг даже и объявившись, они не проваливаются тут же вместе со всем миром в небытие? Что удерживает всю эту конструкцию от провала в бездну ничто? Таков парменидовский уровень вопроса.

Итак, Бытие, как скрытая от чувств основа, первопричина мира, не может ни появиться из ничего, ни пропасть в небытии—такова логическая очевидность Парменида. Но ведь это означает, что ни добавиться, ни убавиться к этому фундаментальному Бытию тоже ничего не может: такая добавка или появлялась бы из ничего, либо пропадала бы в небытии. Иными словами, фундаментальное Бытие вне времени, оно атемпорально. Такова логика Парменида, таковы импликации его тезиса «Бытие есть, а небытия нет». И вот теперь этот тезис, поначалу показавшийся нам банальным, неожиданно превратился в противоположность: отрицая фундаментальность времени, он рискует теперь показаться абсурдным.

В защиту отрицания времени на фундаментальном уровне можно, однако же, привести тот факт, что доквантовая физика именно такова: на фундаментальном уровне время никуда не течет; вселенная, рассмотренная глазами физического разума, а не обманчивых чувств, представляет собой именно атемпоральный 4-мерный блок, блок-вселенную, block-universe. Это было провозглашено по сути Лапласом, как бы в шутку, и с полной серьезностью и основательностью отстаивалось Эйнштейном, говорившем о различении прошлого, настоящего и будущего как об «иллюзии, хотя и весьма навязчивой». С квантовой физикой Эйнштейн титанически боролся до конца дней именно по этой причине: она разрушала сложившийся парменидовский атемпорализм физики; по сути дела, в этом и была революционность квантовой механики.

Итак, разум, глазами Парменида, многих теологов, а также Спинозы и Эйнштейна, видит, что времени на фундаментальном уровне нет. А на уровне сенсуальном оно, разумеется, есть, оно течет, или всё в нем течет, по Гераклиту. Налицо конфликт первичных очевидностей чувств и первичных же очевидностей разума, как и у Гераклита. Но Парменид идет дальше. Веря разуму, а не чувствам, он заключает, что чувства нас вводят в заблуждения, дают нам иллюзорное представление о мире. Сказав «иллюзорное», Парменид не выбрасывает проблему происхождения этого порождающего иллюзии мира, но ставит ее по новому: сила вызываемых им иллюзий также должна быть понята на путях разума. Парменид настаивает на разделении феноменов, от. греч phainein (являть), явлений, воспринимаемых чувствами, и ноуменов, от греч. noein, умозрительных или медитативных сущностей. Хотя термин «ноумен» был введен только Кантом, но логика и важность оппозиции феномены-ноумены идут от Пифагора, Гераклита и Парменида. Именно глагол noein использовал Парменид, утверждая что «мыслить и быть — одно и то же». Глагол «мыслить», как и английский его аналог «think», здесь не слишком удачны: ведь они предполагают процесс поиска и отыскания решения. Эти глаголы принципиально темпоральны, относясь к творчеству. А у Парменида Бытие, которое тождественно Мышлению — подчеркнуто атемпорально, никакого творчества там быть не может. Парменидовский noein подразумевает не поиск решения, но созерцание истины, умозрение, медитацию. Поэтому адекватнее было бы перевести «Бытие и медитация есть одно». Медитация—латинское слово, означающее «рассмотрение», почему-то перешедшее в епархию буддистов; мы воспользуемся им в его исходном смысле умозрения сущности.

Но на каком же основании Парменид делает это утверждение о единстве Бытия и Медитации или Умозрения? Напрямую ответа на этот вопрос в дошедших до нас фрагментах нет, но мы можем попытаться достроить парменидову мысль, опираясь на то, что известно, и что уже поняли. Итак, чувственно воспринимаемый мир есть вторичный, не фундаментальный, слой бытия. Впечатление о его самостоятельности есть заблуждение чувств. Подлинно есть лишь то, что открывается разуму, освободившемуся от иллюзий. Но что остается при отрешении от чувственно воспринимаемого? Остается только умозрительное. Стало быть, фундаментальное Бытие умозрительно. С другой же стороны, и само умозрение может быть укоренено только в архе, в фундаментальном, терминальном, или трансцендентном, Бытии. Все эти эпитеты отражают лишь одно—первичность парменидова Бытия в отношении к видимому миру и человеку. Умозрение приводит к Бытию, в котором оно и пребывает изначально. Бытие и умозрение есть одно, ибо за пределами чувственного ничего, кроме умозрительного и не остается.

Таким образом, мы видим установление Парменидом первопричины мира как чистой мысли, чистого умозрения, к которому не примешано никаких аффектов, ничего без-мысленного, или без-умного. Вспомним, что первичная вершина рационалистического треугольника, имплицируемого рациональным познанием, именно такова: первоисток и организатор мира, Бог, как совершенный Ум. Следующая, пассивная и вторичная, вершина этого треугольника— умопостигаемая природа. Что говорит об этом Парменид, в силу чего и каким образом природа, источник иллюзий, может быть все же умопостигаемой? Он видит и ставит эту проблему, но ее решения в дошедших до нас фрагментах нет. Постановка вопроса, однако же, есть, и выражена она драматично и парадоксально.

И наконец, последняя вершина рационалистического треугольника, тоже вторичная, но активная, есть познающий человек. Каким образом человек получает эту высшую способность, видеть мир в его сущности, а не только воспринимать через иллюзорные чувства? Ответ Парменида—это высокий дар богов. В его частично дошедшей до нас поэме, о Бытии ему возвещает богиня истины Дике, она же богиня справедливости. В ее лице Парменид говорит о божестве совсем иного рода, чем неподвижное самосозерцающее Бытие: Дике есть живой дух, призывающий человека, вступающий с ним в диалог, ободряющий его и спасающий от всевластия могучих иллюзий. Парменидова область божественного, таким образом, есть двуединство атемпорального самосозерцающего Бытия, предвечного Бога в Себе, и живых богов, видящих человека, заинтересованных в его движении к истине, ободряющих и спасающих его на этом пути. Это введенное Парменидом важнейшее различение внутри божественного на атемпоральное и живое с тех пор и до сего дня находится в ядре теологии, составляя ее центральный узел, ее острейшую центральную проблему.




Эта беседа начинает исторический обзор возникновения и становления рационализма, веры в разум, как она возникала в европейской философии.

Рационалистическая метафизика, необходимая для веры в разум картина мира, появилась уже в самом начале греческой философии, уже у Пифагора, Гераклита и Парменида, в конце VI – V веках. А вот соответствующая рефлексия, осознание этой метафизики как необходимого основания веры в разум, пришла много позже; в отчетливой форме она была выражена лишь в XVI веке, Рене Декартом. Из более близких к нам авторов, рационалистический аргумент был замечательно изложен К.С. Льюисом в книге «Чудо». Этот многовековой зазор между описанием рационалистической базовой структуры бытия и осознанием ее как необходимого основания веры в разум показывает, насколько непросто было это осознать. Проще оказалось задать необходимое основание веры в разум, чем осознать его как таковое. Проще установить, чем увидеть необходимость установления.

Пифагор (570-495) родился в Ионии, на о. Самос, в семье преуспевающего мореторговца. Весьма вероятно, что коммерческие путешествия с отцом сыграли важную роль в становлении Пифагора как гражданина мира. Есть сведения о его обучении в Египте, но они спорны. В среднем возрасте Пифагор уехал на юг Италии, где основал философскую школу, во многом определившую последующее движение греческой мысли.

С Пифагора начинается математика, в центре которой—доказательства теорем. До Пифагора математика существовала лишь как набор практически значимых рецептов для целей землемеров и архитекторов. Никто эти рецепты не доказывал, потому как они были тысячекратно подтверждены практикой. Доказательства начинаются с Пифагора, и отнюдь не ради практических запросов, которых, подчеркну еще раз, не было.

Одна из самых знаменитых пифагорейских теорем доказывает, что нет такой пары целых чисел, квадрат отношения которых дал бы в точности двойку. Практически, эта теорема бессмысленна: сколь бы ни были высоки наши требования к точности, всегда можно найти пару таких целых чисел, квадрат отношения которых даст двойку с достаточной точностью. Зачем же нужны были такие странные теоремы? Они имели религиозно-эстетическую ценность, как объекты умозрения абсолютно точных, элегантных и не зависящих от человека форм разума. Атемпоральные, вневременные формы такого рода могут иметь свое вечное бытие лишь в абсолютном уме предвечного Бога. Таким образом, упомянутая теорема Пифагора о корне из двух осознавалась как одна из божественных истин, что и подчеркнуто особой элегантностью ее доказательства. Отсюда следовал весьма специальный смысл жизни: созерцание прекрасных вечных истин абсолютного ума, как путь обретения бессмертия через причастие этому уму. Математика рождалась, распространялась и получала ценность как особая религиозная практика усмотрения и созерцания прекрасных абсолютно точных умозрительных сущностей.

Вдохновленные открытием высокого статуса натуральных (целых положительных) чисел и идеальных фигур, пифагорейцы выдвинули универсальную формулу "вещи суть числа". Речь совсем не шла о том, что у баранов можно считать уши, или считать виноград корзинами, нет, речь шла о глубинной, сокрытой сущности каждой вещи, которая "есть число". Прошли две тысячи лет, пока математическая физика, вышедшая от наследников пифагорейцев, начала демонстрировать всю глубину этого прозрения.

Таким образом, мы видим уже у родоначальников рационализма, пифагорейцев, все три вершины рационалистического треугольника: умпостигаемую природу, умопостигающего человека и задавшего эту гармонию, ее возможность и ценность, абсолютного ума, причастие которому есть спасение души.

Согласно Аристотелю, когда Пифагора спросили, ради чего мы были порождены природой и богом, он сказал -- созерцать космос. И далее Аристотель соглашается, добавляя, что да, Пифагор был прав, утверждая что ради познания (gnonai) и созерцания (theoresai) человек был создан богом. Пифагорейцы были инициаторами такого типа жизни, который они сами называли "bios theoretikos", "созерцательная жизнь", т.е. жизнь проводимая в поисках истины и блага, путь познания как очищения души и соединения ее с божественным. Позже их великий наследник Платон великолепно описал такой тип жизни в диалогах "Горгий", "Федон" и "Теэтет".

Завершим эту заметку цитатой Бертрана Рассела о Пифагоре:

"Я полагаю, что математика является главным источником веры в вечную и точную истину, как и в сверхчувственный интеллигибельный мир… я не знаю другого человека, который был бы столь влиятельным в области мышления, как Пифагор. Я говорю так потому, что кажущееся платонизмом оказывается при ближайшем анализе в сущности пифагореизмом. С Пифагора начинается вся концепция вечного мира, доступного интеллекту и недоступного чувствам. Если бы не он, то христиане не учили бы о Христе как о Слове; если бы не он, теологи не искали бы логических доказательств бытия Бога и бессмертия. У Пифагора все это было пока еще имплицитно. Как оно стало эксплицитно, проясняется по мере изучения последовавшей философии." (История Западной Философии).

Profile

scholast
Алексей Владимирович Буров

Latest Month

October 2019
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow